Горячие новости

А.Еременко "Рассогласование зеркал". Глава 16

 

      Вика Хлодченко отдыхала в кафе «Поляна» со своим новым другом Андреем Ковалёвым. Последний день августа баловал уже чуть осенним сдержанным теплом. Каникулы закончились. Правда, этот год подарил студентам и школьникам два дополнительных дня отдыха, поскольку на 1-е сентября выпадала суббота.

      Ковалёв и Хлодченко сидели на летней площадке и в ожидании заказа глазели на фонтанчик, журчавший среди декоративных камней. Украдкой разглядывая посетителей, они сравнивали их с собой. Безусловно, Вика и Андрей были самой красивой парой. Шёлковый сарафан лимонного оттенка открывал в меру загорелые плечи и ноги Хлодченко; чёрная волна крупных упругих локонов ниспадала на обнажённое плечо, миндалевидные глаза обжигали собеседника холодными искрами. Ковалёв щеголял массивной цепью из белого золота на загорелой шее. Вьющиеся русые кудри придавали ему сходство с сусальным ангелочком. Большие глаза, прямой точёный нос, чуть пухлые губы делали лицо Андрея, пожалуй, излишне красивым для мужчины; что-то женское сквозило в его красоте. Если бы ему к такому лицу соответствующую фигуру – совсем был бы Аполлон или какой другой персонаж античных мифов. Но Ковалёв отличался некоторой полнотой, что его беспокоило и заставило записаться в тренажёрный зал, который он, впрочем, посещал нерегулярно.

      Вике вдруг вспомнилось, что Тигунов, которого она бросила ради Андрея, тоже был полноват. Несмотря на то, что Вика была, как говорится, девушкой с обложки, она предпочитала не то чтобы толстых, но далеко не худощавых мужчин.

      Впрочем, сама профессия препятствовала Ковалёву приобрести торс Аполлона. Он был шеф-поваром ресторана «Корона». Поэтому неудивительно, что он придрался к мясу по-французски, которое им подали. По мнению настоящего мастера, оно оказалось недостаточно прожаренным.

      Со свойственным ей холодным рационализмом Хлодченко бесстрастно фиксировала не только хорошие качества нового бой-френда, но и его недостатки. Жених он, конечно, завидный, вот только с предложением не спешит. Может, она слишком быстро сдалась? А к тому же: эгоистичен, да что там – просто самовлюблён. Ворчлив, язвителен, хвастлив. Вот и сейчас хвастался, что его – единственного из всех луганских поваров – пригласили в фонд “Opеn door”.

      - К ним скоро приезжает их учредитель – какой-то супер-миллиардер из Штатов, и они меня наняли ему готовить. Так что всякие там Костыгины и Хижняки  со своими дипломами конкурсов отдыхают. Я – лучший.

      Костыгин и Хижняк были шеф-поварами «Сильвера» и «Красной площади», предметами профессиональной зависти и даже ненависти лучшего луганского повара Ковалёва.

      - У них там, правда, проверка, как в СБУ, - говорил Андрей, ловко орудуя ножом и вилкой и  с удовольствием уплетая недожаренное мясо под сыром. – Да что там СБУ, - в КГБ, наверное, так не проверяли. Когда родился, где, главное, точное время рождения, сдать кровь, мочу и даже слюну. Но при этом, как я готовлю даже не попробовали, хотя я предлагал им тут же что-нибудь приготовить для пробы. Сказали, что они знают мой уровень, и он их вполне устраивает. Аванс отвалили неслабый, могу тебе какую-нибудь побрякушку с него купить.

      Наблюдая, как ловко Ковалёв разрезает мясо не слишком острым ножом, Вика впала в какое-то забытьё. Ей показалось, что перед её лицом повис в воздухе старинный кинжал. По позолоченной рукояти были разбросаны мелкие бирюзовые и гранатовые капли, на чуть изогнутый клинок упала золотистая паутина гравировки. Капли росы переливались на лепестке кувшинки. Глупая мысль пришла ей в голову.

      - Скажи, а вот мог бы ты ради меня порезаться или даже разрезать вены? Ну, в общем, пролить свою кровь?

      Андрюша аж поперхнулся, поспешно отхлебнул «Каберне».

      - Ещё чего, ты что, чокнулась? Ты что, любишь садо-мазо?

      - Да нет, это я так.

      - Смотри, а то я все эти извращения терпеть не могу. Ну так а зачем тебе это?

      - Ну, просто интересно.

      - Нет, мне такие шуточки неинтересны. Что за бред? И с какой стати? Попроси об этом своего прежнего, который тебе стишки сочинял.

      Как большинство красавиц, Вика подходила к мужчинам строго рационально. Недавно она рассталась с Димой ради гораздо более выгодного Андрея. Но сейчас, наблюдая во всей красе снобизм и жлобство «лучшего луганского повара», Вика пожалела о брошенном друге. Впрочем, мило улыбаясь и строя глазки Андрею, она спокойно думала: «Ладно, шеф-повар, ты давай женись, а я тебе буду рога наставлять». 

 

      Гутченко заехал на работу к Светлане Егоровой, чтобы навести справки об атамане Ербултыкине. Егорова работала в централизованной бухгалтерии областной клинической больницы. Чтобы избавиться от ненужных ушей, Виктор Васильевич приехал в бухгалтерию к концу рабочего дня. Сопровождаемый завистливыми взглядами сотрудниц, опер попросил Светлану Николаевну задержаться. Назавтра вся бухгалтерия будет знать, что к Светке приходил интересный мужчина. Дойдёт и до Ани, которая сидела за стенкой, в соседнем отделе. Впрочем, ему плевать. Во-первых, к Егоровой капитана привёл чисто следственный интерес, а во-вторых, с Аней, возможно, вообще надо завязывать. Когда Виктор окинул взглядом знатока подругу яицкого атамана, появилось и «в-третьих». Светлана Егорова была чертовски хороша. «Пожалуй, получше Ани. У атамана губа не дура». Высокая брюнетка с выразительными формами и с пухлыми чувственными губами. Вот только нос несколько широковат и приплюснут и глаза слишком навыкате, но это создавало впечатление какой-то неожиданной для женщины агрессивной сексуальности. Соединение донбасской крови матери с горячей африканской кровью отца – студента мединститута дало гремучую смесь луганско-эфиопской красоты.

      Егорова оказалась дамой весьма разговорчивой. Своего незадачливого любовника она сдала с большой охотой. Пожалуй, даже с чрезмерной охотой, из чего Гутченко с непреклонной мужской логикой вывел, что к весьма обязывающему званию любовника Ербултыкину прирдётся приставить приставку «экс».

      Выложила Светлана всё, как на ладони: что прикарманил Василий Андреевич деньги, полученные полком яицких казаков от Всевеликого войска Донского. Спонсорская помощь от братских донцов предназначалась, вестимо, для развития казацкого движения на Луганщине, а Ербултыкин на эти деньги себе подержанный «Опель» купил.

      Впрочем, это было совсем не то, что хотел раскопать Гутченко.

      - Так, ну а каких-нибудь странностей вы в Василии Андреевиче не замечали? В словах или поступках, - спросил он.

      - «Странный» это не то слово, - с готовностью откликнулась Егорова. – Больной на всю голову, чокнутый.

      - А в чём это проявляется?

      - Насчёт поступков не знаю, до поступков, надеюсь, дело не дошло. А говорил он мне странные вещи. Грузил конкретно.

      - Например?

      - Например, постоянно талдычит, что нужно Луганскую область и вообще Донбасс присоединить к России.

      С точки зрения Виктора Васильевича эта идея была не такой уж нелепой, хотя, несомненно, наказуемой. Но это не его епархия, пусть этим СБУ занимается.

      - Так-так, - несколько разочарованно констатировал опер. – Ну а присоединить каким образом? Вооружённым, что ли?

      - Что-то вроде этого. Не то чтобы вооружённым, - Василий Андреевич трусоват, хотя и штаны с лампасами носит. Вот здесь-то и странность. Как-то сказал мне, что для этого жертва должна быть принесена.

      - Жертва? – насторожился Виктор. – Человеческая?

      - Вот именно! «Некий чистый человек должен быть принесён в жертву – и тогда, мол, воссоединятся братские народы и восстановится великая и неделимая Россия», - так он мне как-то сказал. Я как такое услышала, сразу одеваться… в смысле пальто одевать стала.

      - Любопытно, любопытно. А что значит «чистый человек» и как его в жертву принести – об этом не распространялся?

      - Нет. Я ему: «Какая жертва, что ты несёшь?». А он мне: «Правильная жертва». 

      - Что значит «правильная»?

      - Понятия не имею, да мне оно и не надо. Это, как говорится, шиза косит наши ряды. Я ему пальцем у виска покрутила и ушла. Мало ли кого он правильной жертвой посчитает.

      «Однако! – подумал Виктор, любуясь фигурой Светланы. – Фонд-фондом, а атамана пока нельзя сбрасывать со счетов. Будем и дальше его пасти. Надо спросить у доцента: насчёт правильной жертвы гностики ничего не грузили?». 

 

      Сидя на длинной скамейке на остановке «Восточноукраинский университет», Сербиненко и Тигунов вели неторопливую беседу о жизни. Они договорились встретиться с Гутченко и Кружлюком, чтобы пойти к Марине Бутковской.

      Недавнее объяснение с Викой ввергло Диму в состояние острой ненависти к миру и к человечеству. Он давно уже догадывался, что у него появился удачливый соперник и что дело идёт к разрыву. И в Крым Вика отказалась с ним ехать, и на звонки часто не отвечала, а идею приехать к нему в Алчевск надменно высмеяла. И вот, в конце августа всё объяснилось: подруга заявила, что полюбила другого, а Диме желает счастья с другой.

      Разрыв с любимой породил в душе Тигунова мизантропию вообще и в частности. Весь род людской был ему ненавистен, а в особенности – луганчане.

      - Плохие люди в Луганске, - сказал он, презрительно оглядывая публику на остановке. – Грубые, скандальные, примитивные. И все – предатели.

      - Погоди, Вика твоя вроде бы из Макеевки, - напомнил Михаил Фёдорович.

      - А в Макеевке – ещё хуже.

      - А ты там бывал?

      - Не бывал и не собираюсь. Жлобский город.

      - А Луганск?

      - И Луганск – жлобский город. Я здесь не останусь, уеду куда-нибудь. И вообще Украина – жлобская страна.

      - И ты куда-нибудь дёрнешь из Украины.

      - Хотелось бы, конечно. Если б было куда.

      Михаил Фёдорович с сочувствием посмотрел на ученика, положил руку на его плечо, затем убрал, опасаясь показаться фамильярным.

      - Дима, ну ты же понимаешь, что ты сейчас в не совсем правильном состоянии, - сказал он как можно более нейтральным тоном. – На Вике жизнь не заканчивается. Ты ж понимаешь, что плохие люди, как и хорошие, есть везде: и в Луганске, и в Макеевке, и в Париже, и в Нью-Йорке, и даже в Урюпинске. А насчёт того, чтобы уехать, ты ж понимаешь, что это тоже наше извечное: «В Москву, в Москву, в Москву!». Я не знаю ни одного луганчанина, который время от времени не мечтал бы всё послать и податься куда угодно, хоть к чёрту на кулички. Думаешь, я молодости не мечтал уехать? Тоже верил, что меня ждут Москва, Киев или, на худой конец, Харьков с Донецком. А потом постепенно укореняешься и начинаешь чувствовать какие-то барьеры, и в мире, и в самом себе. Как будто какие-то путы тебя опутывают, и чем больше ты трепыхаешься, тем больше запутываешься. И в конце концов, перестаёшь трепыхаться. Вот и я постепенно смирился и даже полюбил этот неказистый город. Если ты не можешь ничего изменить в своей судьбе, остаётся полюбить её. Всё-таки, следует жить в гармонии с собой и с окружением. Место, где живёшь, можно сделать лучше лишь при условии любви. Пусть это банально и напоминает пошлый анекдот о мухах в дерьме, но следует возлюбить то место, в котором живёшь, а, возможно, и умрёшь. Иная позиция разрушительна.

      Слушая примирительный голос учителя, Тигунов как бы оттаивал.

      - Говорят, до революции тут что-то интересное намечалось, - сказал он. – Был рост не только населения и промышленности, но и в культурной жизни какое-то оживление.

      - Есть такое мнение. Да и в двадцатые-тридцатые годы, как мне рассказывал один старожил, Луганск «гремел». Ну, насчёт «гремел», я думаю, он преувеличил из патриотизма, но быть луганчанином тогда было довольно престижно. И большинство луганчан были патриотами своего города. А ведь местечковый патриотизм на пустом месте не возникает. И кто, собственно, доказал, что местечковый патриотизм – это плохо? Поэтому, когда говорят, что у нас нет традиций, то, может, их просто плохо знают?

      Оживившись, Дима рассказал Михаилу Фёдоровичу об интересном краеведе, о котором ему сообщил Игорь. Мысль об истории как кладбище, а историке как медиуме вызвала у Сербиненко особое воодушевление.

      - Да, это глубокая мысль. Особенно, что историк как бы воскрешает мёртвых. Тебе как историку, кстати, это должно быть особенно близко. Да, историк как бы воскрешает мечты, стремления, надежды умерших. И сравнение с Христом здесь хоть чрезмерно, но, пожалуй, уместно. Кстати, если историку удаётся это сделать, значит все эти мечты и надежды не ушли в небытие, в полное небытие. Воскресить можно только то, что не совсем мертво. Значит, всё это должно существовать в каком-то измерении бытия.

      - В архивах, в фотоальбомах, в письмах…

      - Не только… Ты знаешь, мне вот пришло в голову… Мы сейчас заняты очень важным делом, возможно, важнейшим, хотя никто этого не знает и не оценит. И в этом деле, я тебе скажу, нужны какие-то странные, мистические ходы. Возможно, нужно как-то взять в союзники мёртвых, подключить их к нашему делу.

      - Но как?

      - Не знаю.

      - Может, через холотропное дыхание? – и Дима стал с воодушевлением рассказывать о недавно прочитанных книгах Грофа.

      Но оказалось, что учитель знаком с этой методикой и относится к ней несколько скептически.

      - Ну-у, не знаю, не знаю насчёт холотропного дыхания, - неуверенно протянул Сербиненко. – Ничем, конечно, нельзя пренебрегать. Но чувствую, что это не то. 

      - А что то?

      - Нам нужно активизировать дух места.

      - Но как, как это сделать?

      - Не знаю… Нужно найти в Луганске некое священное место, место концентрации его духа. И нужно что-то там сделать. Что – не знаю, но это должен быть какой-то необычный поступок, что-то странное, неожиданное. В общем, дух Луганска должен пробудиться.

      Из очередной маршрутки вышли Гутченко с Кружлюком. Теперь инициативная группа была в сборе, и они направились на Фестивальную. 

      Друзья стали перемывать косточки подругам-изменщицам (у Игоря тоже наметился разрыв с Лилей), Виктор Васильевич с видом доктора флиртоведения стал поучать молодую поросль премудростям поведения настоящего мужчины с прекрасным полом, а Михаил Фёдорович углубился в свои мысли. В последнее время он открыл в себе неожиданное изменение. Он обнаружил, что разлюбил своё фирменное «да-нет». Не хитросплетением логических доводов, не на волнах трансцендентальной медитации, не через вспышки мистических озарений и экзистенциальных потрясений, а как-то само собой Сербиненко уразумел, что в жизни нужна определённость, чёткость, устойчивость и однозначность позиции. Неопределённость, неоднозначность, некатегорчность оценок, размытость границ поступков, - всё это, конечно, хорошо, особенно для запудривания мозгов. Но в реальной жизни, в презренной действительности даже самый многозначный и всеядный интеллектуал сталкивается с простыми однозначными предметами, которые своими чёткими и удручающе определёнными, зачастую твёрдыми и острыми гранями наносят ему синяки и шишки. «Предметы» - это, конечно, не то слово: речь идёт о людях, ситуациях и поступках. Вот сейчас, например, они борются не просто с преступным миром. Выражаясь высоким стилем, они сражаются с силами зла. Здесь никакое «да-нет» не пройдёт, никакое «с одной стороны – а с другой стороны» не сработает. Если ты втянут в настоящее Событие, ты должен быть по одну сторону баррикады, - полностью, всецело и окончательно. Получается, что событие как бы упрощает жизнь и тебя, идущего по ней. Событие сжигает мосты и сметает компромиссы; чарующее многоцветье живописного полотна оно превращает в аскетическую строгость гравюры. Событие – великий распределитель: ты должен быть либо за «белых», либо за «красных». Да, ты должен упроститься, но без этого ты ничего не сделаешь, лишь будешь болтаться, как неприятная субстанция коричневого цвета в стихии вечного становления.

      В этом плане Михаил Фёдорович приближался к презираемому им обывателю. Но он понимал, что никогда полностью не сольётся с непреходящим гегемоном всемирной обыденности. Вот, например, взять недавний разговор с его дальней знакомой Юлией Сергеевной Морозовой. Она как только видит Сербиненко, так сразу заводит старую волынку: «Да когда вы женитесь, да когда вы обзаведётесь детьми?». Теперь у неё и новые козыри появились: «Мариночка ведь вернулась, свой дом теперь у неё».

      Михаил Фёдорович не признавался ни Юлии Сергеевне, ни кому-либо из прочих знакомых в своём тяжком грехе, пожалуй, наиболее тяжком в глазах обывателя: он не любил детей, особенно маленьких. Разумеется, это сразу вычёркивало его из разряда «хороших» людей и опускало в самый низ списка «плохих». Он всегда терялся, когда ему подсовывали маленьких, орущих, или улыбающихся, или пускающих слюни, или что-то лепечущих человеческих детёнышей. А уж если ему предлагали взять их на руки и сделать им «тю-тю-тю», - это было катастрофой. Как ни силился Сербиненко, он не мог выдавить из своей души ни капли умиления, и он не понимал, почему он должен непременно приходить в восторг при виде этих, пока ещё бессмысленных существ.

      С этой точки зрения Михаила Фёдоровича вполне устраивало необъяснимое безразличие Марины к вопросу о том, «ну когда же вы обзаведётесь маленьким». Вообще, в настойчивом стремлении пожилых дам, особенно дам трудной судьбы, женить любого попавшего в их поле зрения холостяка, да не просто женить, а загрузить пелёнками и распашонками, Сербиненко вполне отчётливо просматривал зависть и неуверенность, даже страх. Да, это был страх, проявляющийся у всякого человека при столкновении с иным, чуждым ему образом жизни. А вдруг этот, непонятный ему другой человек, живёт лучше и правильнее? «Мы всю жизнь вкалывали, света белого не видели, всю жизнь были погружены в быт, а тут разгуливает по жизни беззаботный мужик, ничем не обременённый. Как это? Загрузить его по полной! Сначала напоить горячим чаем, а потом непременно загрузить». Разумеется, вслух это приобретало совсем другой вид:

      - А как же продолжение рода? А когда вы состаритесь, одряхлеете, кто о вас позаботится? И вообще, нужно же о ком-то заботиться, ухаживать, воспитывать кого-то. Без этого жизнь пуста и бессмысленна.

      Но у известного софиста на всё был готов ответ. Правда, в таких случаях Михаил Фёдорович в настоящую дискуссию не вступал, отвечал лишь мысленно: «Вы упрекаете меня в эгоизме, а в вас ведь не меньший эгоизм говорит. Продолжение рода – это биологический эгоизм: пусть, мол, мои потомки всегда коптят место под солнцем, даже в самом отдалённом будущем. А если вы рожаете детей для того, чтобы они ухаживали за вами в старости, так это старческий эгоизм: дети как средство ухаживания за собой любимым. А что касается ухаживания и заботы… не знаю… Я вот занимаюсь научными занятиями, и никакой пустоты и бессмысленности не ощущаю. Я не хочу обременять себя заботой, хочу жить по возможности беззаботно». Рассуждая таким образом, Сербиненко понимал, что закрепляет себя на последних позициях списка «плохих» людей.

      Открывается тяжёлая дверь среди облаков, выглядывает бородатый Пётр с сократовским лбом.

      - Фамилия, имя?

      - Сербиненко Михаил Фёдорович, - лепечет новоприбывший.

      Привратник просматривает список, бормоча:

      - Раб божий Михаил… А, это тот самый, который малюток не любил! Изыди в седьмой круг ада.

      И затворяется дверь, и топчется кающийся грешник по розоватым сугробам прирайских облаков.

      Между тем, они пришли к дому Бутковской.

      Взглянув на жилище чародейницы, Тигунов удивлённо вскинул брови.

      - Михаил Фёдорович, да это… тот самый дом! – воскликнул он.

      Сербиненко внушительно кивнул, прикрыв глаза, показывая, что всё понял.

      - Приготовься к ещё более удивительному узнаванию, - сказал он.

      И действительно, увидев хозяйку, Сергей только и смог воскликнуть:

      - Это вы?!

      Марина переглянулась с Михаилом, задорно улыбнулась Тигунову.

      - Не переживайте, со мной всё в порядке, - ободрила она его. – Как видите, ваша палка мне не повредила.

      - Теперь я верю, что всё будет в порядке, - тихонько сказал Дима Михаилу Фёдоровичу. – Мы победим.

      Гутченко, ничего не знавший о сне Тигунова, отнёс растерянность юноши к красоте Марины Борисовны. «Хороша, хороша, чертовка! Говорят, ведьмы – самые красивые женщины».

      В комнате, куда вошли гости, внимание Кружлюка привлекли амулеты и талисманы. С детским любопытством он разглядывал пирамидки и различные чаши и блюдца из оникса, нефритовую статуэтку Будды, позолоченных слоников, черепашек и жаб, разные висюльки с медальонами, на которых были изображены символы Зодиака, китайские астральные зверушки чёрно-белые локоны инь-ян. Особенно Игорю понравились три слоника, поддерживавшие хоботами стеклянный шар. То ли Атлант устал, то ли киты с черепахами опустились в бездну вод.

      - А это что такое?.. А это для чего? – то и дело спрашивал начинающий опер, и опытная колдунья с удовольствием объясняла.

      Виктор Васильевич пренебрежительно хмыкал. После очередного хмыканья Марина холодно посмотрела Гутченко в глаза.

      - Уважаемый Виктор Васильевич, - сказала она, - вы можете верить в мир тонких энергий, можете не верить – ваше дело. Но мы сегодня собрались для очень важного дела. Мы должны попытаться проникнуть в астрал не только Сергея и Наташи, но в астрал тех, кто за ними стоит. А это очень сложно, уверяю вас. И очень опасно, судя по тому, что это за силы. Я даже называть их не хочу и вам не советую. Но я одно хочу сказать и вам, и вам, молодые люди. Поменьше скептицизма. Скептицизм сведёт на нет все наши усилия, а может и навредит. Причём и нам, и Наташе с Сергеем. Желательно отнестись к ритуалу как можно серьёзнее. Если кто думает, что это всё детские игрушки и ничего не может с этим поделать, пусть лучше уйдёт.

      Виктор спокойно выдержал взгляд её карих глаз, залюбовался их глубиной.

      - Всё нормально, Марина Борисовна, - заверил он. – Командуйте. Я постараюсь поверить.

      Хозяйка усадила Михаила Фёдоровича и Виктора Васильевича за круглый полированный стол с резьбой по периметру. Игоря и Диму она позвала в соседнюю комнату. Отдёрнув ширму, Бутковская указала им на громоздкое зеркало, которое стояло в нише за ширмой, и велела водрузить его на стол, что приятели сделали с некоторым трудом. Не таким уж оно было тяжёлым, но старинным и дребезжащим. Казалось, оно вот-вот выпадет из рамы, а если разобьётся, то они и без предупреждений колдуньи понимали: всему конец.

      Зеркало было прямоугольной формы, размером примерно полметра на метр. Оно оказалось отнюдь не блестящим, скорее тусклым, даже мутноватым. Белесоватый туман застилал сокровенную даль. Ореховая рама облегала стекло не очень плотно, отчего оно и дребезжало при переноске. Верхнюю часть рамы украшал весьма замысловатый орнамент. Здесь теснились, переходя друг в друга, разнообразные столбики, напоминавшие то ли рюмки, то ли колокольчики, различные завитки, похожие то ли на морские волны, то ли на листья неведомых растений; грозди винограда тяжелели посреди этих завитков; в центре орнамента красовалось кольцо с перекладинами внутри, напоминавшее штурвал фрегата или какого иного парусника; с двух сторон в штурвал вцепились лапами не то львы, не то коты, морды которых вместо пастей заканчивались клювами. Весь этот многообразный мир флоры и фауны увенчивался изображением глаза в треугольнике, так что, в конце концов, становилось непонятно, кто в кого здесь всматривается.

      Тигунова и Кружлюка Марина также усадила за стол, после чего поставила в центре стола круглую посеребрённую чашу с водой. Темнели выгравированные по краю чаши непонятные знаки. Хозяйка зажгла витые ароматизированные свечи, аромат лаванды наполнил комнату. На кончики волнистых рожков мороженого положили по дольке мандарина. После всех этих приготовлений Бутковская выключила свет и присела к столу.

      Она велела всем закрыть глаза, расслабиться и ни о чём не думать.

      - Ваше сознание должно быть пустым, - сказала колдунья.

      Виктор закрыл глаза и услышал, как Марина бормочет неясные заклинания. Добиться пустоты сознания не удавалось – в голову лезли всякие мысли и образы, в основном дурацкие: то подумалось, какой расцветки у хозяйки нижнее бельё, то вспомнилась песочница во дворе, где он лепил малышом песочные паски. Гутченко сосредоточился, вытряхнул всё из головы… Вдруг он ощутил как бы дуновение лёгкого ветра.

      - Откройте глаза, - велела хозяйка. – Смотрите в зеркало.

      Все вперились в тусклое стекло с мерцавшими в тёмной глубине бликами свечей.

      - Внимательнее!.. внимательнее! – призывала колдунья.

      Как ни старался Виктор Васильевич, но ничего не видел, кроме пляшущих огоньков и неясных отражений лиц участников действа. В ожидании ушедших родителей сгрудились дети у окна, за которым бушует ненастье. Он украдкой взглянул на Кружлюка, на Сербиненко. Ему показалось, что они что-то видят. Гутченко вновь вперился в зеркало. Вместо того, чтобы сосредоточиться, он постарался сделать свой взгляд рассеянным и смотреть не на поверхность зеркала, а в его глубину. Он попытался как бы разглядеть, что за зеркалом… И вдруг он увидел…

      Наташа и Сергей, оба обнажённые, привязаны то ли к столбам, то ли к каким-то креслам с высокими спинками. Они смотрят друг на друга. Сзади каждого из столбов – по большому зеркалу, побольше того, которое здесь на столе. Видно, что Наташа и Сергей стремятся друг к другу, но они привязаны крепко. Они извиваются, стремятся порвать путы, но тщетно. Верёвки впиваются в их торсы, руки и плечи. В пространстве между столбами мелькают какие-то тени, сплетаются, расплетаются.

      Затем Голгофа с тремя крестами.

      Затем какой-то сухощавый старик в кресле-каталке. Кажется, что он расслаблен, выражение лица отрешённое. Но нет, ничего подобного: в мгновение ока в лице его появляется что-то хищно-птичье. Он зорко всматривается куда-то, словно направляя взглядом чьи-то движения. Руки его сложены на набалдашнике трости, на одном из пальцев – массивный перстень с изображением короны.

      Затем светящаяся точка в вечернем небе. Она быстро увеличивается. Да это астероид! Он летит к Земле, волоча за собой косматый хвост. Разматывается клубок, толстая шерстяная нить волочится по голубому шёлку.

      Сергей и Наташа вырываются, бросаются друг к другу, сплетаются в объятиях.

      Лик Христа сменяется лицом старика. Тонкие губы растягиваются в зловещей ухмылке.

      Астероид врезается в Землю. Вспышка света, затем темнота.

      Казалось, из зеркала вырвался порыв ветра, погасил свечи.

      С минуту все сидели в темноте, затем Марина включила свет.

 

      Наибольшее впечатление увиденное произвело на Гутченко. Несмотря на явные доказательства истинности эзотерического знания, полученные Виктором от Михаила Фёдоровича, в глубине души опер оставался скептиком. Нынешний сеанс нанёс последний сокрушительный удар по обветшавшим бастионам скептицизма.

      - Всякое я видел в жизни, - сказал Виктор Васильевич, - но такого… - В его голосе звучали оттенки восхищения увиденным. Казалось, он хочет воскликнуть: «А где вторая серия?».

      - Нам нужно обсудить увиденное, - напомнила Марина.

      - Значит, всё-таки, Наташа жива, - подал голос Игорь. Казалось, до этой минуты он сомневался и в словах Сербиненко, и в уверениях Сергея.

      - Это и раньше мы знали, - сказал Михаил Фёдорович. – Виктор Васильевич, вы видите, что нужно всё-таки накрыть фонд. Думаю, что тот старик – из “Open door”.

      - Да, я тоже так думаю, - согласился Дима. – И мне кажется, что всё это происходит, ну, то есть, будет происходить в помещении фонда. Кстати, а что это за противный старик?

      Все посмотрели на Марину Борисовну. Казалось, она колебалась с ответом.

      - Он тот самый, о ком вы подумали, - сказала хозяйка.

      Виктор Васильевич почувствовал, как по комнате расползается страх. Он взглянул на лица друзей и ощутил их волнение. Впервые он досадовал на своё толстокожее самообладание. «Дьявол, что ли?».

      - Насчёт фонда я уже говорил вам, Михаил Фёдорович. Работаем в этом направлении.

      - Да, вот ещё что, - сказал Кружлюк, - я понял, что астероид как-то связан с Сергеем и Наташей. Как такое может быть? Это очень странно.

      - Странно, - согласилась Бутковская. – Но вы, думаю, уже поняли, что мир гораздо страннее, чем кажется.

      - А почему они сидят между зеркалами? – спросил Тигунов. – Что означают эти зеркала?

      Марина хотела было ответить, но её перебил Гутченко.

      - Я вон Михаилу Фёдоровичу рассказывал об одном физике, с которым я познакомился и который интересные вещи говорил про зеркальные миры, про зеркальную материю.

      Бутковская встрепенулась так же, как Сербиненко, когда впервые услышал о зеркальной теории.

      - Ну-ка, ну-ка, расскажите, - вцепилась она в опера. – Я знаю, что значит зеркало в эзотерике, а любопытно – что в современной науке.

      Пришлось сыскарю вновь напрягать извилины, чтобы изложить теории Кобзарева, Окуня и Эверетта. Изложил, как сумел.

      - Кстати, а почему вы его не привели? – спросил Михаил Фёдорович. – Мы же договаривались.

      - Да помню, помню, герр профессор. Всё я установил: Басс Евгений Аркадьевич, пятьдесят четвёртого года рождения, учитель физики, работает в пятьдесят второй школе.  Но выцепить его оказалось не так просто. Наш эксперт по зеркальным мирам, как ни странно, пока неуловим. Басс этот – человек в физике продвинутый, на всяких научных тусовках пропадает. Он умотал на всё лето куда-то чуть ли не на Алтай, в какой-то особый лагерь для одарённых детей – готовить команду на международную олимпиаду.

      - Но сейчас же учебный год уже начался.

      - Всё верно. Он уже в Луганске, но мобильный не отвечает. Шифруется наш физик. Но я, как говорится, торжественно обещаю в ближайшее время на него выйти и доставить на сборище просветлённых.

      - «Сборище» - не то слово, - поправил Михаил Фёдорович. – Здесь лучше сказать «сонм», или «синклит», или… - он не смог подыскать подходящее слово. Впрочем, всем было ясно, что доцент прикалывается.

      - Ну не придирайтесь, профессор. Пусть будет синклит. В общем, обещаю, что на следующий великий хурал вышеозначенный Басс будет доставлен хоть добровольно, хоть под конвоем.

      - Насчёт конвоя, я надеюсь, шутка? – уточнила Марина. – Наши собрания могут иметь смысл и какой-то эффект лишь на основе добровольности участия. Исключительная добровольность, никакого насилия. Иначе всё рухнет.

      - Слушаю и повинуюсь, о Великая Волшебница изумрудного дома, - театрально поклонился Виктор. – Конечно, это шутка.

      Впервые Бутковская взглянула на опера благосклонно.

      - Зеркальная материя, зеркальные миры, - задумчиво проговорила она, словно смакуя эти слова. – Это очень важно. Чувствую, здесь загадка и разгадка, здесь и препятствие, и вход, здесь либо наша победа, либо поражение. Мы должны рассогласовать мировые зеркала.

      - Что это значит? – спросил Сербиненко.

           - Не знаю. Но мы должны это сделать

Продолжение следует.

 Предыдущие главы: пролог:http://ostrovok.lg.ua/statti/kultura/aeremenko-rassoglasovanie-zerkal-prolog.

Глава 1 :http://ostrovok.lg.ua/statti/kultura/aeremenko-rassoglasovanie-zerkal-roman-glava-1-ya,

Глава 2 :http://ostrovok.lg.ua/statti/kultura/aleksandr-eremenko-rassoglasovanie-zerkal

Гл.3 http://ostrovok.lg.ua/statti/kultura/aeremenko-rassoglasovanie-zerkal-gl-3-s-izmeneniyami

 гл.4 http://ostrovok.lg.ua/statti/kultura/aeremenko-rassoglasovanie-zerkal-glava-4),

гл.5

http://ostrovok.lg.ua/statti/kultura/aeremenko-rassoglasovanie-zerkal-glava-5

Гл.6 - http://ostrovok.lg.ua/statti/kultura/aeremenko-rassoglasovanie-zerkal-glava-6    

Гл.7.-http://ostrovok.lg.ua/statti/kultura/aeremenko-rassoglasovanie-zerkal-glava-7http://ostrovok.lg.ua/statti/kultura/aeremenko-rassoglasovanie-zerkal-glava-8

Гл.9-я: http://ostrovok.lg.ua/statti/kultura/aeremenko-rassoglasovanie-zerkalglava-9 

Гл.10 - http://ostrovok.lg.ua/statti/kultura/aeremenko-rassoglasovanie-zerkal-glava-10

Гл. 11 - http://ostrovok.lg.ua/statti/kultura/aeremenko-rassoglasovanie-zerkal-glava-11

Гл.12. http://ostrovok.lg.ua/statti/kultura/aeremenko-rassoglasovanie-zerkal-glava-12 

Гл.13 http://ostrovok.lg.ua/statti/kultura/aeremenko-rassoglasovanie-zerkal-glava-13

 Гл. 14 http://ostrovok.lg.ua/statti/kultura/aeremenko-rassoglasovanie-zerkal-glava-14

 Гл.15 http://ostrovok.lg.ua/statti/kultura/aeremenko-rassoglasovanie-zerkal-glava-15